"Как любить ребенка", Януш Корчак

     Книга с таким вроде бы наивным названием. Ну как можно не любить ребенка? И почему этому надо учиться?
      Одна только история жизни этого учителя с большой буквы доказывает, что золотые секреты детской души были для него просты и понятны. И что всю жизнь Януш Корчак провел в уважении и любви к ребенку, чему стоит поучиться даже самым идеальным родителям и учителям. Хотя в первую очередь я бы рекомендовала эту книгу именно учителям, воспитателям и вожатым. Мне бы она очень помогла, когда я работала в летнем лагере с группой малышей 6-7 лет в количестве 40 штук. Потому что знания игр и песен про костер недостаточно, чтобы почти месяц прожить в мире с такой оравой. Хоть Корчак и приучает к мысли, что ребенок в первую очередь человек, не маленький или большой, а человек; но и объясняет, что правила детского коллектива не такие как у взрослого. Иногда они намного жестче, иногда легче. А главная ошибка воспитателя - идеализировать детей, а потом обидеться на них за то, что не являются такими, какими он их себе представил. Это же одна из проблем родителей - растить не того живого ребенка, который перед тобой, а другого, придуманного в мыслях. 

Цитаты, которые хочется себе оставить: 

“Ты говоришь: «Он должен… Я хочу, чтобы он…» И выбираешь для него, каким должен стать, – жизнь, какую желала бы. Ничего, что кругом скудость и заурядность. Ничего, что кругом серость”.

“Вместо того чтобы наблюдать, изучать и знать, берется первый попавшийся «удачный» ребенок и предъявляется требование своему: вот на кого ты должен быть похож. Хороший или удобный. Хороший ребенок мало плачет, ночью нас не будит, доверчив, спокоен – хороший. А плохой капризен, кричит без явного к тому повода, доставляет матери больше неприятных эмоций, чем приятных. Вежлив, послушен, хорош, удобен, а и мысли нет о том, что будет внутренне безволен и жизненно немощен”.

“Все современное воспитание направлено на то, чтобы ребенок был удобен, последовательно, шаг за шагом стремится усыпить, подавить, истребить все, что является волей и свободой ребенка, стойкостью его духа, силой его требований”.

“Не пустая фраза, когда я говорю: счастье для человечества, что мы не в силах подчинить детей нашим педагогическим влияниям”.

“Позволяя же детям «все», бойтесь, как бы, потакая капризам, не подавить сильных желаний. Там мы ослабляли волю, здесь отравляем. Это не «делай что хочешь», а «я тебе сделаю, куплю, дам все, что хочешь, ты только скажи, что тебе дать, купить, сделать. Я плачу за то, чтобы ты сам ничего не делал, я плачу за то, чтобы ты был послушный».

"Из страха, как бы смерть не отняла у нас ребенка, мы отнимаем ребенка у жизни; не желая, чтобы он умер, не даем ему жить”.

Ибо в принципе наш взгляд на ребенка – что его как бы еще нет, он только еще будет, еще не знает, а только еще будет знать, еще не может, а только еще когда-то сможет – заставляет нас беспрерывно ждать. И ребенок думает: «Я ничто. Чем-то могут быть только взрослые. А вот я уже ничто чуть постарше. А сколько мне еще лет ждать? Но погодите, дайте мне только вырасти…»

“Детское «дай», даже просто протянутая молча рука должны столкнуться когда-нибудь с нашим «нет», а от этих первых «не дам, нельзя, не разрешаю» зависит успех целого и огромнейшего раздела воспитательной работы”.

“Кто не продумает основательно вопроса запретов и приказов, когда их мало, тот растеряется и не охватит всех, когда их будет много”.

“Детские «что это?» означают: какой? для чего служит? какая мне от него может быть польза?

"Принцип: ребенок должен есть столько, сколько хочет, не больше и не меньше. Даже при усиленном питании больного ребенка меню можно составлять лишь при его участии и вести лечение лишь под его контролем. Заставлять детей спать, когда им не хочется спать, преступление”.

“Таблица, устанавливающая, когда и сколько часов спать ребенку, – абсурд. Определить необходимое для данного ребенка количество часов сна легко, если есть часы: надо определить, сколько он проспит не просыпаясь и проснется выспавшимся”.

“Игры не столько стихия ребенка, сколько единственная область, где мы предоставляем ему более или менее широкую инициативу. Лишь в играх ребенок чувствует себя до некоторой степени независимым”.
“Ребенок не может думать «как большой», но может по-своему, по-детски вникать в серьезные проблемы взрослых; недостаток знаний и опыта заставляет его мыслить иначе”.

“Сказка про аиста обижает и сердит детей, как каждый шутливый ответ на серьезный вопрос, не важно, будь это «откуда берутся дети?» или «почему собака лает на кошку?». «Не хотите, не помогайте, но зачем мешаете, зачем насмехаетесь надо мной, что хочу знать?»

"Ребенок хочет, чтобы с ним обходились серьезно, требует доверия, советов и указаний. Мы же относимся к нему шутливо, безустанно подозреваем, отталкиваем непониманием, отказываем в помощи”.

“Одна из грубейших ошибок – считать, что педагогика является наукой о ребенке, а не о человеке”.

“Мой принцип: «Пусть дитя грешит». Не будем стараться предупреждать каждое движение, колеблется – подсказывать дорогу, оступится – лететь на помощь. Помни, в минуты тягчайшей душевной борьбы нас может не оказаться рядом. «Пусть дитя грешит». Когда со страстью борется еще слабая воля, пусть дитя терпит поражение. Помни: в конфликтах с совестью вырабатывается моральная стойкость. «Пусть дитя грешит». Ибо если ребенок не ошибается в детстве и, всячески опекаемый и охраняемый, не учится бороться с искушениями, он вырастает пассивно-нравственным – по отсутствию возможности согрешить, а не активно-нравственным – нравственным благодаря сильному сдерживающему началу”.

“Я думаю, многие дети вырастают в отвращении к добродетели потому, что ее безустанно внушают, перекармливая хорошими словами. Пусть ребенок сам открывает необходимость, красоту и сладость альтруизма”.

“Я могу внедрить традиции правды, порядка, трудолюбия, честности, искренности, но я не в силах изменить природу ребенка. Береза так и останется березой, дуб дубом, лопух лопухом. Я могу пробудить то, что дремлет в душе ребенка, но не могу ничего создать заново. И буду смешон, если стану сердиться из-за этого на себя или на него”.

“Только не держите детей ради своего удобства в постелях по одиннадцати часов в сутки – дети, особенно летом, не спят больше 8 часов”.

“Я убедился, что самое худшее как дома, так и в школе – это вынужденные уступки. Они действуют лишь на короткое время. Потом будет еще хуже. Несправедливость раздражает. Остается чувство досады. Остается обида. Я убедился, что лучше совсем не вмешиваться, чем судить, не разобравшись в причине распри. Взрослым иногда кажется, что ссора вышла из-за сущего пустяка. Из-за чепухи.”

“Мне кажется, взрослые не должны сердиться на детей, потому что это не исправляет, а портит. Часто взрослым кажется, что ребенок назло им упрямится – не желает что-либо сделать, сказать. Нет, ему стыдно. А если кому-нибудь стыдно, он не может говорить, язык отнимается, трудно пошевельнуть. В голове пустота, мысли словно улетучились. И ты говоришь и делаешь не то, что хочешь. Стараешься быть смелее, а выходит еще хуже”.

“Взрослым кажется, что дети не заботятся о своем здоровье: если за ними не смотреть, они повыпадали бы все из окон, поутонули бы, попали бы под машины, повыбили бы себе глаза, поломали бы ноги и позаболевали бы воспалением мозга и воспалением легких – и уж сам не знаю, какими еще болезнями. Нет. Детям совершенно так же, как и взрослым, хочется быть здоровыми и сильными, только дети не знают, что для этого надо делать. Объясни им, и они будут беречься. Нельзя только чересчур запугивать и слишком много запрещать”.

“Не следует слишком часто говорить, что будет потом. Надо помнить, что может много раз сойти безнаказанно, и предсказание не исполнится”.

“Надо уметь найти общий язык, уметь мириться. И надо уметь прощать. А часто достаточно лишь переждать”.

“Я заметил, что только глупые люди хотят, чтобы все были одинаковые. Кто умен, тот рад, что на свете есть день и ночь, лето и зима, молодые и старые, что есть и бабочки и птицы, и разного цвета цветы и глаза и что есть и девочки и мальчики. А кто не любит думать, того разнообразие, которое заставляет работать мысль, раздражает”.